Неточные совпадения
Почуяли запах пороха среди
площадей и улиц в дальних и ближних
городах.
Ударили к заутрене,
Как в
город я вошла.
Ищу соборной
площади,
Я знала: губернаторский
Дворец на
площади.
Темна, пуста площадочка,
Перед дворцом начальника
Шагает часовой.
Я слово вам скажу!»
Притихла
площадь людная,
И тут Ермил про мельницу
Народу рассказал:
«Давно купец Алтынников
Присватывался к мельнице,
Да не плошал и я,
Раз пять справлялся в
городе,
Сказали: с переторжкою
Назначены торги.
Глядеть весь
город съехался,
Как в день базарный, пятницу,
Через неделю времени
Ермил на той же
площадиРассчитывал народ.
На
площадь на торговую
Пришел Ермило (в
городеТот день базарный был),
Стал на воз, видим: крестится...
Прошел обильный дождь, и было очень приятно дышать освеженным воздухом, дождь как будто уничтожил неестественный, но характерный для этого
города запах гниения. Ярко светила луна, шелково блестели камни
площади, между камней извивались, точно стеклянные черви, маленькие ручьи.
Он посмотрел, как толпа втискивала себя в устье главной улицы
города, оставляя за собой два широких хвоста, вышел на
площадь, примял перчатку подошвой и пошел к набережной.
По
площади ненужно гуляли полицейские, ветер раздувал полы их шинелей, и можно было думать, что полицейских немало скрыто за торговыми рядами, в узких переулках Китай-города.
Город шумел глухо, раздраженно, из улицы на
площадь вышли голубовато-серые музыканты, увешанные тусклой медью труб, выехали два всадника, один — толстый, другой — маленький, точно подросток, он подчеркнуто гордо сидел на длинном, бронзовом, тонконогом коне. Механически шагая, выплыли мелкие плотно сплюснутые солдатики свинцового цвета.
Город с утра сердито заворчал и распахнулся, открылись окна домов, двери, ворота, солидные люди поехали куда-то на собственных лошадях, по улицам зашагали пешеходы с тростями, с палками в руках, нахлобучив шляпы и фуражки на глаза, готовые к бою; но к вечеру пронесся слух, что «союзники» собрались на Старой
площади, тяжко избили двух евреев и фельдшерицу Личкус, — улицы снова опустели, окна закрылись,
город уныло притих.
Мы пошли налево от нее в
город и скоро вышли на
площадь.
Мы быстро спустились в
город, промчались мимо домов, нескольких отелей, между прочим французского, через
площадь.
День был удивительно хорош: южное солнце, хотя и осеннее, не щадило красок и лучей; улицы тянулись лениво, домы стояли задумчиво в полуденный час и казались вызолоченными от жаркого блеска. Мы прошли мимо большой
площади, называемой Готтентотскою, усаженной большими елями, наклоненными в противоположную от Столовой горы сторону, по причине знаменитых ветров, падающих с этой горы на
город и залив.
На
площади в одном
городе лежал огромный камень. Камень занимал много места и мешал езде по
городу. Призвали инженеров и спросили их, как убрать этот камень и сколько это будет стоить.
— Так что если б я попросил его светлость стать на коленки предо мной в этом самом трактире-с — «Столичный
город» ему наименование — или на площади-с, так он и стал бы?
— В трактир «Столичный
город», на
площади?
Петр Александрович Миусов, человек насчет денег и буржуазной честности весьма щекотливый, раз, впоследствии, приглядевшись к Алексею, произнес о нем следующий афоризм: «Вот, может быть, единственный человек в мире, которого оставьте вы вдруг одного и без денег на
площади незнакомого в миллион жителей
города, и он ни за что не погибнет и не умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится, и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему никакой тягости, а, может быть, напротив, почтут за удовольствие».
Как только он прошел
площадь и свернул в переулок, чтобы выйти в Михайловскую улицу, параллельную Большой, но отделявшуюся от нее лишь канавкой (весь
город наш пронизан канавками), он увидел внизу пред мостиком маленькую кучку школьников, всё малолетних деток, от девяти до двенадцати лет, не больше.
Грушенька жила в самом бойком месте
города, близ Соборной
площади, в доме купеческой вдовы Морозовой, у которой нанимала на дворе небольшой деревянный флигель.
Так шли годы, пока не догадались выяснить причину. Оказалось, что повороты (а их было два: один — под углом Малого театра, а другой — на
площади, под фонтаном с фигурами скульптора Витали) были забиты отбросами
города.
В приемной Английского клуба теперь стоит узкая железная клетка. В ней везли Емельяна с Урала до Москвы и выставляли на
площадях и базарах попутных
городов «на позорище и устрашение» перед толпами народа, еще так недавно шедшего за ним. В этой клетке привезли его и на Болотную
площадь и 16 января 1775 года казнили.
Продолжением этого сада до Путинковского проезда была в те времена грязная Сенная
площадь, на которую выходил ряд домов от Екатерининской больницы до Малой Дмитровки, а на другом ее конце, рядом со Страстным монастырем, был большой дом С. П. Нарышкиной. В шестидесятых годах Нарышкина купила Сенную
площадь, рассадила на ней сад и подарила его
городу, который и назвал это место Нарышкинским сквером.
Целый день, с раннего утра — грохот по булыжнику. Пронзительно дребезжат извозчичьи пролетки, громыхают ломовые полки, скрипят мужицкие телеги, так как эта
площадь — самое бойкое место, соединяющее через Столешников переулок два района
города.
Лубянская
площадь — один из центров
города.
Он узнал
И место, где потоп играл,
Где волны хищные толпились,
Бунтуя злобно вкруг него,
И львов, и
площадь, и того,
Кто неподвижно возвышался
Во мраке медною главой,
Того, чьей волей роковой
Под морем
город основался…
— В губернском
городе, недалеко возле базарной
площади, большой каменный дом купца Сивкова стоит, всякий его укажет вам, — отвечал отец Прохор. — Поклонитесь и Авдотье Марковне, и Сивкову Поликарпу Андреичу со всем его благословенным семейством. Люди они хорошие, сердечные — завтра сами увидите.
В двенадцать часов она на извозчике спустилась вниз, в старый
город, проехала в узенькую улицу, выходящую на ярмарочную
площадь, и остановилась около довольно грязной чайной, велев извозчику подождать.
Петербург встретил меня стужей. Стояли январские трескучие морозы, когда я должен был делать большие поездки по
городу в моей венской шубке, слишком короткой и узкой, хотя и фасонистой, на заграничный манер. Я остановился в отеле"Дагмар" — тогда на Знаменской
площади, около Николаевского вокзала. Возвращаясь из Большого театра, я чуть было не отморозил себе и щек, и пальцев на правой ноге.
Город в своей центральной части, где
площадь"Маркта", университет и Ritterstrasse — чрезвычайно сохранился и до сих пор. Меня это тронуло, когда я по прошествии тридцати с лишком лет, в 90-х годах, заехал в Дерпт (теперь Юрьев) летом.
Город делал к этому приезду торжественные приготовления, и на
площади, около костела отцов бернардинов, была выстроена огромная триумфальная арка.
Разумеется, как все необычайное, дело «дошло до царя», он посоветовался с стариками, и решили, что попа надо водить по всей земле, по
городам и селам, и ставить на
площадях…
В сентябре 1861 года
город был поражен неожиданным событием. Утром на главной городской
площади, у костела бернардинов, в пространстве, огражденном небольшим палисадником, публика, собравшаяся на базар, с удивлением увидела огромный черный крест с траурно — белой каймой по углам, с гирляндой живых цветов и надписью: «В память поляков, замученных в Варшаве». Крест был высотою около пяти аршин и стоял у самой полицейской будки.
В день торжества в центре
города на
площади квадратом были расставлены войска.
Эта
площадь, собственно говоря, могла бы считаться за начало
города, если бы находящаяся в конце ее застава, состоящая их двух каменных, выкрашенных в белую краску столбов с гербами
города, не указывала, где начинается городская черта.
Город Т. отстоит от станции железной дороги не более как в полуверстном расстоянии. Это пространство занято немощеной
площадью с низенькими строениями кругом, в которых помещаются разные лавчонки, портерные, питейные дома и даже ресторации.
— Постой, что еще вперед будет! Площадь-то какая прежде была? экипажи из грязи народом вытаскивали! А теперь посмотри — как есть красавица! Собор-то, собор-то! на кумпол-то взгляни! За пятнадцать верст, как по остреченскому тракту едешь, видно! Как с последней станции выедешь — всё перед глазами, словно вот рукой до города-то подать! Каменных домов сколько понастроили! А ужо, как Московскую улицу вымостим да гостиный двор выстроим — чем не Москва будет!
В-третьих,
город осенью и весной утопал в грязи, а летом задыхался от пыли; теперь — соборную
площадь уж вымостили, да, того гляди, вымостят и Московскую улицу.
Целыми волостями валил народ в
город и располагался лагерем на
площади перед губернским рекрутским присутствием, в ожидании приемки.
Как нарочно, в это время чрез губернский
город летел отроившийся рой мужиков и осыпал всю базарную
площадь. Сейчас эту благодать обрали, посадили в плетушку и послали в уезд.
Старая церковка принаряжалась к своему празднику первою зеленью и первыми весенними цветами, над
городом стоял радостный звон колокола, грохотали «брички» панов, и богомольцы располагались густыми толпами по улицам, на
площадях и даже далеко в поле.
— То есть это капитан Лебядкин кричит в пьяном виде на весь
город, ну, а ведь это не всё ли равно, что вся
площадь кричит?
При входе на нашу огромную рыночную
площадь находится ветхая церковь Рождества богородицы, составляющая замечательную древность в нашем древнем
городе.
Только к центру, там, где находится и базарная
площадь,
город становится как будто люднее и принимает физиономию торгового села. Тут уже попадаются изредка каменные дома местных купцов, лари, на которых симметрически расположены калачи и баранки, тут же снуют приказные, поспешающие в присутствие или обратно, и, меланхолически прислонясь где-нибудь у ворот, тупо посматривают на базарную
площадь туземные мещане, в нагольных тулупах, заложив одну руку за пазуху, а другую засунув в боковой карман.
— Случай подвернулся! Гулял я, а уголовники начали надзирателя бить. Там один есть такой, из жандармов, за воровство выгнан, — шпионит, доносит, жить не дает никому! Бьют они его, суматоха, надзиратели испугались, бегают, свистят. Я вижу — ворота открыты,
площадь,
город. И пошел не торопясь… Как во сне. Отошел немного, опомнился — куда идти? Смотрю — а ворота тюрьмы уже заперты…
— Сейчас придет свидетель. Я бы его водил по
городам, ставил на
площадях, чтобы народ слушал его. Говорит он всегда одно, но это всем надо слышать…
Когда поезд въехал в Китай-город и все войско, спешившись, разместилось у виселиц, Иоанн, не сходя с коня, посмотрел кругом и с удивлением увидел, что на
площади не было ни одного зрителя.
Между тем настал день, назначенный для судного поединка. Еще до восхода солнца народ столпился на Красной
площади; все окна были заняты зрителями, все крыши ими усыпаны. Весть о предстоящем бое давно разнеслась по окрестностям. Знаменитые имена сторон привлекли толпы из разных сел и
городов, и даже от самой Москвы приехали люди всех сословий посмотреть, кому господь дарует одоление в этом деле.
Наконец роковое утро настало, и в небе послышалось усиленное карканье ворон и галок, которые, чуя близкую кровь, слетались отовсюду в Китай-город, кружились стаями над
площадью и унизывали черными рядами церковные кресты, князьки и гребни домов и самые виселицы.
На большой торговой
площади, внутри Китай-города, было поставлено множество виселиц. Среди их стояло несколько срубов с плахами. Немного подале висел на перекладине между столбов огромный железный котел. С другой стороны срубов торчал одинокий столб с приделанными к нему цепями, а вокруг столба работники наваливали костер. Разные неизвестные орудия виднелись между виселицами и возбуждали в толпе боязливые догадки, от которых сердце заране сжималось.
Когда настала ночь, затихли и эти звуки, и месяц, поднявшись из-за зубчатых стен Китай-города, осветил безлюдную
площадь, всю взъерошенную кольями и виселицами. Ни одного огонька не светилось в окнах; все ставни были закрыты; лишь кой-где тускло теплились лампады перед наружными образами церквей. Но никто не спал в эту ночь, все молились, ожидая рассвета.